/ / «Трус и паникер всегда погибает первым»

«Трус и паникер всегда погибает первым»

1941 – 1943

Ценилов Илья

8 Мая 2017 г.

Фотографий 4

Отметок «нравится» 3

Комментариев

Мне кажется, героизм на войне проявлялся не только во время боя, но и каждый день, когда в ужасных условиях, без еды, тепла, внятного руководства,  люди несли службу.
Мой дедушка, Михаил Егорович Кляманин, оставил воспоминания о войне.
"В апреле 1941 года я уехал учиться в летную школу Гражданского Воздушного флота гор. Арзамас.
Учился прилежно, хорошо, и был так рад, что сбылась моя давняя мечта стать летчиком. Сначала мы занимались теорией полетов и материальной частью самолета ПО-2 или У-2 (По – это констр-р Поликарпов, У-2 – учебный 2-х местный 2-е управление), в народе его называют кукурузником. На нем мы выполняли все фигуры высшего пилотажа.

Жили мы в 2-х этажном доме в центре города. Самым важным событием в моей жизни – резко изменился режим жизни вообще, в первую очередь, относится к режиму работы и питания. Занимались спортом, а, главное, кормили нас, как подобает летному составу, очень хорошо. Кроме всего этого, платили ежемесячно двадцать рублей стипендию, 15 из которых я высылал домой, зная о том, что как плохо жили мои родители и моя жена – Елена Федоровна.

Дело, как говорится в народе, шло хорошо. Мечтали мы, все курсанты, стать летчиками гражданского воздушного флота. В мае 1941 года, после окончания теоретических занятий и наступлений тепла, нас перебазировали на аэродром в семи километрах от города, в палаточный городок для прохождения практических полетов на самолете ПО-2. Практические полеты на вождение самолета (пилотированию) у меня получались очень хорошо. Мой инструктор Титаренков мне говорил, что тебе (мне) было бы лучше стать военным летчиком-истребителем.
Однако история жизни не дала мне возможностей стать летчиком Г. В. Ф. и не военным. Об этом я расскажу ниже более подробно.

22 июня 1941 года началась Великая Отечественная война нашего советского народа против фашистской Германии.
Нас, курсантов гражданской авиации, быстро стали готовить к выпуску и направлению в военные авиационные училища. Затем быстрыми темпами нас, курсантов, выпустили летчиками ПО-2. Учитывая военную обстановку и важность летчиков, нас всех отправили в гор. Таганрог – в военное авиационное училище имени Чкалова.

В августе месяце 1941 года мы были уже в Таганроге в расположении авиационного училища. Сам город Таганрог зеленый и привлекательный город, родина А. П. Чехова, лиман (залив) олицетворение города, климат мягкий.

В этом училище мы, курсанты, освоили переходный-учебный самолет Р-5 и начали летать на скоростном бомбардировщике СБ. Но окончательно практически освоить мы его не успели, т. к. немцы были в 3-х километрах от города, когда поступила команда из Москвы об эвакуации училища.

Надо отметить, что приказ об эвакуации поступил поздно, эвакуировать было нечего. Учебные самолеты, аэродром и корпуса училища были сожжены и сильно разрушены. Нас, курсантов, неоднократно с самолетов обстреливали, когда вечером мы ходили на ужин в столовую из палаточного городка в расположение училища, были даже незначительные жертвы среди курсантов в тот период времени. Ходили слухи, что начальник училища был немецким шпионом и намеревался сдать фашистам весь личный состав и стрелял из ракетницы в сторону поражаемых целей с самолета. Так ли это было в действительности, точно так и не узнал.

Эти слухи, я, в какой-то степени поддерживаю, почему? Потому, что сам факт эвакуации личного состава проходил безобразно, неорганизованно.
Это было где-то в конце октября месяца 1941 года, когда к училищу был подан состав для эвакуации личного состава, вагонов в составе было явно недостаточно, офицеры стремились быстрее посадить своих жен с детьми, курсанты были брошены на произвол. Первые сели в вагон, а кто прибежал позднее, мест уже не было. Мне пришлось до Ростова (60 км) ехать на мотоцикле с офицером-холостяком.

Далее в Ростове сформировали другой состав, и мы тронулись в направлении Кавказа города Баку, но куда конкретно мы ехали, никто из курсантов не знал, это держалось в секрете. Пока мы ехали до Баку, наш эшелон трижды бомбили немецкие самолеты, однако все обошлось благополучно, прямого попадания в эшелон не было, но жел. дор. путь выводился из строя, долгое время приходилось стоять, пока не отремонтируют путь.

До Баку мы ехали примерно неделю, там нас пересадили на огромный корабль (каких я до этого не видел) и поехали через Каспийское озеро (море) в гор. Красноводск, небольшой красивый зеленый городок, где были замучены 26-ть бакинских комиссаров, мы там ходили в музей и видели их камеры, где они содержались.

Далее нас снова посадили в железнодорожный эшелон и поехали через всю Среднюю Азию, всех городов я сейчас не помню, но много городов мы проехали, в моей памяти остались: Ташкент, Алма-Ата, Новосибирск, Омск, где была наша конечная остановка, это ст. Марьяновка. В поселке нас расквартировали, временно, в клубе и школе. Рядом был аэродром и корпуса авиационного училища, в котором готовили летчиков-бомбардировщиков. Ни жилья, ни самолетов для нас, курсантов, не было, основным занятием была теоретическая авиационная подготовка и изучение уставов Советской армии.

Однажды, глубокой осенью 1941 года нас – курсантов – вывели в чистое поле, недалеко от аэродрома, и сказали: «Вот здесь вы будете жить, строительство жилья будет вестись своими силами». Были уже крепкие заморозки до 40-45°, мы начали копать с ломами и кирками котлованы под казармы. Многие из нас обмораж. руки и ноги. Где-то зимой строительство было закончено. Казармы получились отменные, главное, теплые, с 3-х ярусными нарами, немного правда, темновато было, т. к. они наполовину находились в земле, да и окна были маленькие.

Однако жить в них пришлось очень мало времени, т. к. по приказу Верховного Главного Командов. тов. Сталина наше училище подлежало расформированию из-за нехватки самолетов для тренировок, да и военная обстановка была очень тяжелая, враг рвался в столицу нашей родины – Москву.

Нас в спешном порядке разогнали по разным воинским училищам: в пехотные, танковые, я попал в артиллерийское, которое находилось в Томске, это недалеко от Омска.
После шестимесячной учебы было присвоено звание мл. лейтенантов и направление на разные фронта – в действующую армию. Я был направлен на Северо-Западный фронт под город Старая Русса Новгородской обл. До города Кувшинов добирался на поезде, а далее на попутных машинах добрался до гор. Осташков Калининской обл. Затем через город Вышний Волочок, Бологое, Валдай и Любницы попал в село Крестцы.

В пути к Осташкову я познакомился с майором, фамилии его я сейчас не помню, лет сорока, с обаятельной душой человек, ночевали мы с ним в церкви Осташкова, где он научил меня правильно готовить кашу из гречневой крупы и много рассказывал о себе, о семье и том, как нужно вести себя с командованием и как воевать, не быть трусом на войне. Он говорил: «Трус и паникер всегда погибает первым». Жаль, что я не знаю о его дальнейшей судьбе, а мне он помог здорово своими советами – спасибо ему. Расстались мы с ним по-братски в освобожденной от немцев деревни Крестцах Новгородской обл. на берегу реки Мота. Это все было в декабре 1942 года. Его назначили в другое место, меня в Крестцах (там был штаб по распределению поступающих кадров) направили в 129-ую стрелковую дивизию первой ударной армии в 664 артиллерийский полк.

Немного о деревне Крестцы – это была большая деревня, но моему взору она представилась стертой с лица земли, масса черных труб и обугленных домов. Вот тут-то я впервые почувствовал, что такое война и злейшая ненависть к фашизму. Уцелело два полусожженных дома, и в одном из них находился штаб. Отсюда уже было слышна артиллерийская канонада, стало быть, до передовой фронта было не так далеко. И это подтвердилось, где-то в 50 километрах, в лесу я нашел штаб своего артполка на берегу реки Ловать. Поглядев на меня и ознакомившись с моими документами, мне предложили должность командира взвода разведки при штабе батареи артполка.

Я еще в детстве из прочитанной литературы знал, что служить в разведке – это значит ходить за «языком», т. е. брать в плен врага и все, который давал ценные сведения. Мне же при назначении дали другой инструктаж. Это с наблюдательного пункта, который находился в 5-6 километрах от штаба, т. е. на переднем крае фронта, вести наблюдение за противником, а именно, сколько прошло автомашин, каких, в какую сторону, с чем, сколько танков или артиллерии, в ночное время какие шумы были слышны в стороне противника. И самое главное, выявить огневые точки противника и коррект. арт. огня. Все это фиксировалось в специальном журнале, с указанием даты дня и часов, периодически докладывая дежурному по артполку.

И вот с этим напутствием я отправился на НП (наблюдательный пункт), который располагался на опушке леса, кругом одни болота. Добирался я туда с сопровождающим офицером и понял, что как тут можно воевать, кругом одни болота, шли по настилам из бревен (вроде дорожки) если поскользнулся или споткнулся и упал, с этой дорожки без помощи не поднимешься, засосет тебя эта утроба в себя с концами.

Придя на место и ознакомившись с личным составом, я узнал, что взвод состоит из 12 человек, ребята все стреляные, опытные вояки, воюют с первых дней войны в основном русские и белорусы. Состав делился на две группы – на разведчиков и связистов. Командир отделения связистов был Белов Николай родом из Ленинграда, человек крепкого телосложения, смелый и активный человек, примерно с 1918-1919 года.

Как мне потом рассказали в взводе людей было больше, некоторые погибли, а некоторые от недоедания умерли.
Судите сами – на день давали два или один сухарь, а другой день вообще ничего. Приходилось варить кашу из толстой березовой коры, а если где найдешь убитую уже протухшую лошадь – это был праздник. По внешнему виду солдаты были истощены и все же воевали, службу несли исправно.

Личный состав отдыхал в блиндаже с пятиярусным накатом, чтоб снаряд при прямом попадании не мог пробить это жилье. Посредине стояла «буржуйка» (бочка), которая нас обогревала. Сам наблюдательный пункт находился на высокой ели, оборудованный сидением и закрепленной стереотрубой (10-ти кратного увеличения), с помощью которой разведчик просматривал передовую линию противника, все замеченное записывал в журнал. Дежурили наверху по два часа, а бывало и по одному часу – это когда холодно или сложная обстановка.

На первых порах пребывания на фронте, среди коллектива взвода чувствовал я себя неважнецки, когда немецкая артиллерия вела активный огонь по нашим позициям, особенно в ночное время. Мне почему-то казалось, что снаряды рвутся совсем рядом, и я очень переживал. Правда, надо отдать должное составу взвода, особенно Белову, за их поддержку в этой обстановке. Они мне объяснили, что взрывы снарядов от нас далеко и бояться нечего. Спасибо им за это.

Я думал, они будут смеяться надо мной, а случилось все наоборот. День за днем и я привык к этим обстрелам и бомбежкам и так же не стал этого бояться и, наконец, стал по-настоящему спать. Везде нужна привычка, ко всему можно привыкнуть.

И так вот примерно до середины марта месяца 1943 года ни мы, ни немцы активных наступательных действий на фронте не принимали, были отдельные перестрелки, у немцев, очевидно, положение было тоже не из лучших. Наступала весна, как-то утром разведчик, спустившись с НП, сообщил мне: «Вы знаете, немцы отступили, никого не видать и голландки не топятся (дыму нет), автомашины не ходят (там проходила дорога). Забравшись сам на НП, проверил своими глазами все и после этого сообщил об этом командованию. Да, подтвердили мне, немец действительно отступил, и мне предложили сниматься с НП и личный состав вести в расположение штаба. По распоряжению Главного командования наша дивизия должна идти на отдых и пополнение людьми. И вот мы где-то в конце марта – начале апреля пешком в валенках шли по мокрому снегу до станции Бологое, однако больных не было, где нас посадили в вагоны и повезли, минуя Москву, в Рязанскую область. В дороге нас кормили более-менее хорошо. Наш полк был расквартирован в большой деревне (какой-то районный центр Рязанской обл., названия не помню).

За время отдыха мой взвод также пополнился солдатами, по национальности – узбеки, один из них был крымский татарин Сатаров Андрей, который впоследствии меня раненого выносил с поля боя, он же был и мой ординарец, физически крепкий и храбрый воин. Все они были молоды, с 1925 года рождения, грамотные – были призваны в армию из какого-то Ташкентского института, его не окончивши.

В это время готовилось генеральное наступление на центральном фронте и вот мы потихоньку приближались к передовым позициям. По дороге мы видели много городов и населенных пунктов, стертых с лица земли отступающими немецкими войсками. Это придавало злость и ненависть к фашизму, и веру в победу над ним.

6-го августа 1943 года началось генеральное наступление наших войск на Орловско-Курской дуге. Это было историческое сражение. Я до сего времени не видел, сколько было подтянуто сил и техники в этот район. Артподготовка началась в 5.00 утра и продолжалась в течение 2-х часов, где впервые я увидел «Катюши» – это грозное орудие. Снарядов не жалели, земля гудела и стонала, я полагал, ничего живого не останется в боевых порядках противника. Затем пошли наши танки и самолеты. Но как только поднялась пехота и с криками «Ура! Вперед!», в поле сразу же ожили огневые точки противника. Вот тут- то мне и приходилось уничтожать эти точки нашей артиллерией. Враг дрогнул в панике начал отступать, началось невиданное до сих пор танковое сражение, нет слов, чтоб выразить это побоище, земля, «матушка», горела и дрожала, однако враг был разбит и были освобождены города Орел и Курск, а так же много маленьких городов и населенных пунктов. Нашей 129 стр. дивизии пришлось первой с боями входить в город Орел, и как освободительнице ей было присвоено звание «129-я Орловская дивизия».

Как было больно смотреть на изнуренный, измученный наш сов. народ, оставшийся в живых, среди них были старики и дети, однако со слезами на глазах они смеялись и радовались за их освобождение. В этой сложной боевой операции мой взвод потерял двух человек – разведчика Каримова и связиста Приходько. Каримов погиб от пулевого ранения в голову, а Приходько подорвался на мине. Было жаль товарищей, однако войны без жертв не бывает.

До Орловско-Курской дуги наша 129-я дивизия с боями прошла всю Тульскую область, частично Орловскую, а после освобождения Орла опять начали освобождать Орловскую область и только потом в тяжелых схватках с врагом вошла на территорию Брянской области, которую также в тяжелых боях полностью освободили от фашистской чумы. Брянск мы прошли рядом немного южнее, не заходя в город. За город Клетня был страшный бой, особенно немцы нас беспрестанно бомбили с воздуха и была брошена на нас танков. Земля, матушка, горела и стонала, не было на ней живого места.

День стоял, как по заказу врагов, очень теплый и ясный. Я с разведчиком Ананьевым каким-то образом оказался в нейтральной полосе между своими и немцами. Стояло ржаное поле, рожь была высокая, ее давно уже было пора жать, зерно с колоса лилось. И вот мы лежим в этой ржи и слышим шум, шуршания. Повернули головы и видим: ползут немцы шесть человек, очевидно, ориентир потеряли и ползут они параллельно линии фронта. Говорю разведчику: «Нужно их брать», – и одновременно беру у него автомат, а ему отдаю парабеллум (пистолет), даю очередь по немцам и говорю «руки вверх», четверо встают и поднимают руки, двое были смертельно ранены. Ананьев затем обыскал их, обезоружил, и мы их повели в нашу сторону, однако идти было опасно, наша пехота, не разобравшись, могла, увидев немцев, нас всех перестрелять.

Меня, как командира разведки, в основном все знали, и я поэтому, не доходя метров пятьдесят, оставил Ананьева охранять немцев и сам пошел к своим. Правда, так и получилось, пехота, увидев меня, удивилась и чуть ли не открыли огонь по мне, но узнав меня, этого не сделали. Командиру роты объяснил, что и к чему, он пошел вместе со мной, и мы привели фашистов. При допросе оказалось, что все они танкисты из 2-х подбитых танков. Некоторые солдаты из числа пехоты, срывая злость «немного» побили их и даже хотели расстрелять, но я с ком. роты этого не позволил. Я их сдал работникам контрразведки. За эту операцию мы получили благодарности с опубликованием в дивизионной газете и были представлены к награждению орденами. Я получил орден Боевого Красного знамени, а Ананьев – орден Кр. звезды.
Перед этим я только что получил письмо из дома, в котором был оповещен о гибели на фронте старшего брата – Кузьмы. За его смерть я немного отплатил.

Далее с боями мы перешли границы Белорусской ССР и начали ее освобождать. В декабре 1943 года наша дивизия успешно развивала наступление в направлении городов Рогачев и Жлобин, которые расположены на берегу реки Днепр.

В дивизию пришло пополнение – это штрафной полк, было среди личного состава много бывших офицеров, вплоть до полковника. Вот и пришлось нашему артполку его поддерживать (прикрывать) в процессе наступления. Это случилось 24 декабря 1943 года, мы должны были подойти к Днепру и форсировать его.

В первый день наступление было успешным, выбили немцев из двух оборонительных рубежей, а из третьей не смогли, она была сильно укреплена.
Наше дивизионное командование, в том числе и я, расположились на отдых в только что освобожденном от немцев блиндаже. Новое наступление намечалось на утро 25-е декабря, немного перекусив, легли отдохнуть, кто как сумел. Примерно в 6 часов утра пришел мой разведчик и говорит: «В стороне немцев нарастает гул моторов», – тогда командир дивизиона Молодюк говорит мне: «Миша, – так он меня называл, – дойди до блиндажа командира штрафного полка и узнай у него, что это за шум моторов, трактора или танки и заодно нанеси на карту линию обороны».

Я отправился, где-то в полукилометре нашел этот блиндаж зашел в него и увидел много офицеров, окруживших нач-ка штаба, подойдя к ним я представился и поинтересовался теми вопросами, которые интересовали меня. Выяснив все, я решил с ними покурить а затем идти к себе. Только что положил щепоть махорки на закрутку, смотрю, командир полка лежит на нарах в нательном белье (отдыхает), вдруг вбегает солдат и говорит: «Немцы рядом». Я все бросил и выбежал на улицу и вижу с левой стороны силуэты немцев, развернутые в цепь стреляют из автоматов по нашим позициям (были сумерки, светало). За мной выбежали все офицеры, и у меня мелькнула мысль, куда бежать? К своим не доберусь, пули так и свищут рядом, и решил бежать вместе с офицерами в траншею, которая проходила не так далеко, в которой находились солдаты штрафного полка.

Что было интересно, солдаты не только не вели огонь по фашистам, а спокойно отступали в тыл по траншее. Бежали мы, попеременно падая и вставая, иначе можно было поймать пулю.
Я первый опустился в траншею и пытался остановить отступающих солдат. Но, не зная меня, они мне не подчинились, благо, что сию минуту опустились начальник штаба и политрук  – их приказ был закон для солдат. Дружно открыв огонь по немцам, фашисты прекратили наступать, однако был открыт артогонь и пущены танки (вот и прояснился ночной шум моторов). несколько снарядов упало дальше, но затем впереди нас, знал об этом как артиллерист – нас взяли в «вилку», жди прямого попадания.

Я посмотрел под ноги и увидел – в траншее был солдат, внизу небольшой подкоп, в нем-то и уместилась моя половина тела т. е. по пояс, в это время раздался оглушительный взрыв и треск. Несколько снарядов над нами разорвалось в воздухе (мы их называли бризантные снаряды), и я почувствовал ожог в ногах вместе с теплом. Я понял, что меня ранило в ноги и долго тут лежать было нельзя – добьет гад, однако подумал, а позволят ли ноги выбраться из траншеи, она была глубокая, более метра, однако надеялся на руки – у меня в то время они были крепкие, спортом я занимался добротно.

Было больно и трудно вставать, но когда я встал и обозрел кругом, увидел страшенную историю: начальник штаба, парторг и другие офицеры были мертвы, залиты кровью, меня это поразило страшно.
Но ведь это не все, война не кончилась, меня ранило, других убило, фашисты продолжали стрелять по нашим позициям, уничтожая нашу технику и живую силу.

Я считаю 25 декабря 1943 года вторым своим рождением. Набравшись сил, с трудом пренебрегая боль в ногах (я был ранен в обе ноги) на руках выбрался из траншеи и стал ползти в тыл в сторону, как мне казалось своих. Сколько я прополз не знаю, потерял сознание, очнулся я лежа на плащ-палатке, которую тянул Саттаров Андрей (ординарец). Когда я оказался у блиндажа командира полка – полковника Колосова – он мне на встрече сказал, что командный состав блиндажа, из которого я ушел, все погибли в результате прямого попадания снаряда в блиндаж. Так это или нет, я точно до сих пор не знаю. Ком. полка верить, я считаю, надо. С его разрешения мне дали 100 гр. спирта и отвезли в медсанбат.

Раненых там оказалось настолько много, что меня не перевязывали в течение 3-х суток, поэтому у меня и приключилась газовая гангрена (опасное заболевание).
Когда об этом стало известно, меня срочно на автомашине отправили в фронтовой госпиталь, где сделали операцию, полагая отнять мне правую ногу, это со слов медсестры, но я на это не согласился.

Несмотря на мои возражения, врач сказал посмотрим, как покажет дело. Когда я после 2-х часовой операции проснулся, сразу же обратил внимание на целостность ног, ноги оказались на месте, на которых хожу до сих пор. Затем меня как тяжело раненого отправили в гор. Рязань, где я пролежал до 15 апреля 1944 года.
По вызову Муромского госпиталя, который размещался в ныне 13 школе, меня отправили в него. По ходатайству отца.
Приехав в гор. Муром этого госпиталя не оказалось, он, очевидно, перебрался ближе к фронту.

В деревню Корниловку к отцу матери и жене я прибыл поздно вечером вместе с дядей Мишей Леонтьевым накануне Пасхи. Число я сейчас не помню, апрель-месяц – распутица.
Когда мы подошли к дому, в нем было темно, света не было, стали стучаться, хорошо, что двери были открыты.

Я зашел в дом первый, темно, кричу: «Кто есть дома?», – слышу на печи что-то зашевелилось, слышу отец спрашивает: «Кто там?». Встала Лена спрашивает: «Дядя Миша, чего?».
Он ей говорит: «Я не один, привез Мишака». Она в это время зажигала лампу у нее сразу  выпало из рук стекло и разбилось. Тогда в деревне электричества не было. Сами понимаете, какая была неожиданная радость в доме. Мать в это время где-то молилась по случаю пасхи.
Уже мы сели за стол, где-то в двенадцатом часу ночи пришла мама, она в обморочном состоянии обняла меня вся в слезах. «Я, – говорит, – за тебя сынок молилась».
Это были самые дорогие и счастливые минуты моей жизни.

Комментарии и уточнения:

Рассказать свою историю

Еще истории:

Фонтаны в Муроме 100 лет назад

Муромский музей 18.07.2018

Муромские фонари

Муромский музей 22.06.2018

Застолья в Муроме 100 лет назад

Муромский музей 29.05.2018

Пасха в Муроме

Горская Анна 09.04.2018

Рождество в Муроме

Горская Анна 06.01.2018

Владимир Зворыкин

Горская Анна 21.11.2017